виля?
   - Как любишь? Он - хан. Служу ему.
   Мышкин поднял у нее с колен "стечкина", перегнулся на заднее сиденье, убрал пистолет в сумку. Эта женщина его волновала. В ней таилась первобытная, гордая сила, какой изредка природа одаряет своих избранниц, но с непонятной целью.
   Он вдруг догадался, отчего она бесится.
   - Хочешь уйти от него?
   Вопрос упал тяжело, и женщина взглянула на него со странной гримасой.
   - Откуда узнал?
   - Я - странник. Брожу по земле... Кое-чего вижу, кое-чего понимаю. У тебя в сердце тоска. Откройся - полегчает. Я Равилю не скажу.
   В мгновение ока она переменилась. Заблестели глаза, губы приоткрылись в белоснежной улыбке.
   - Я ему сама говорила, - произнесла отрешенно. - Он не отпускает. На мне урок, проклятие рода. Абдуллай может его снять, но пока не хочет. Говорит, рано.
   - Давно ты в Москве?
   - Пятый год уже...
   - Пойдешь со мной?
   - Куда, Сапожок?
   - У меня тут дела небольшие, а после уйдем на Урал.
   Там твоя родина. Москва не для тебя. Здесь сгинешь без пользы.
   В ее глазах засветилось что-то смутное - мольба, упрек?
   - Зачем я тебе?
   - Не знаю, - признался Мышкин. - Мы с тобой оба жизнь прожили. Давай начнем новую.
   - Так не бывает, - сказала она.
   - Сплошь и рядом, - уверил Мышкин.
   ...Переулками подъехали обратно к рынку и на сей раз припарковались хитро, заехали во двор больницы.
   - Как одна-то пойдешь, - усомнился Мышкин. - Не, перехватят ли?
   - Не волнуйся. Меня на этом рынке ни одна вошь не тронет.
   - Ухты!
   Чудная штука! Час назад глядела на него рысью, бревном не собьешь, а после задушевного, нечаянного разговора со смуглого лица не сходила улыбка, молодившая ее на десять лет.
   - Только не дерись пока ни с кем. Хорошо?
   - Да тут вроде не с кем. Это же больница.
   Едва ушла, к машине приблизились