риной доставили, голубчика. А то бы замерз в снегу. Ночи нынче холодные.
   - Гирейка живой?
   - Живой, что ему сделается. Он за нами прибежал...
   Медведя, брат, ты не напугал, а убил.
   - Да ну?.. То-то я гляжу... Сейчас ночь или утро?
   - День, милый, день... Четвертый пошел, как ты спишь. Теперь все в порядке.
   У них обоих, у Ирины и у Жакина, размягченные, непроявленные лица, словно они смотрели на него издалека через порошу. Егорка попробовал перевернуться на бок, но туловище будто одеревенело.
   - Что же все это значит, Федор Игнатьевич?
   - Ничего, - сказал Жакин. - Будем дальше жить.
  
  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
  
  Глава 1
  
   Так уж накатывало, накатывало и к концу августа докатилось до нового лиха. Мышкин вернулся в Москву благополучную, расфуфыренную, лоснящуюся от гордости за свой новый, капиталистический облик, а в начале сентября покинул столицу, пораженную вирусом страха.
   Доллар опять сорвался с поводка, и обезумевший московский люд, еще вчера беззаботно пережевывавший жвачку "Стиморол", ринулся к прилавкам за крупой, макаронами и другими отечественными продуктами. Счастливые добытчики, вернувшись в квартиры с полными сумками муки, спичек и соли, по обыкновению, включили телевизоры и увидели на экране спасителя отечества Черномырдина, но с трудом узнали его. Куда подевался нахрапистый хозяйственник-заклинатель, умевший повернуть самую короткую фразу так, что она становилась бессмысленной. Теперь в его очах сверкали молнии, и голос звучал как иерихонская труба. Суть справедливых обличений сводилась к тому, что стоило ему ненадолго отлучиться (президент для куража поменял его на молодого реформатора Кириенку), как начались такие безобразия, что стыдно смотреть в глаза американцам. Он грозно вопрошал с экрана: что, дескать, началась война? или мор? или что?!
   Почему такой внезапный сбой реформы? И в знакомой гипнотической