собой небольшой чемодан коричневой кожи, видно, со шмотьем. И больше ничего. Шли рядом, но как посторонние. Да они и были посторонние. Мышкин уже жалел об этой затее, нашел обузу, да как отступишь, коли слово сказано. Он, правда, надеялся, что Равиль упрется, не в привычках хана отдавать кровное, и вот - на тебе. Спихнул красотку с ладони, словно только и ждал предложения. Уже в вагоне полупустой электрички Мышкин поинтересовался:
   - Чего Равиль так легко тебя отпустил?
   - Наверное, надоела. Нехороша стала.
   - Непохоже, чтобы надоела. Ты не из тех, кто надоедает.
   - Хочешь назад отправить?
   - Нет, не хочу. - Мышкин чувствовал прижатое к своей ноге тугое татарское бедро, и его маленько знобило. Такого с ним не бывало давно, может, лет пять-шесть, - В этом Федулинске, - спросила Роза Васильевна, - у тебя есть женщина?
   - Как тебе сказать. Не то чтобы женщина, но жили вместе. Дела делали. Бизнес. Потом жарковато стало, я и отчалил.
   - Зачем же возвращаешься? Долг получить?
   - Какой там долг. Проведать просто.
   - Тогда я зачем?
   - Ну, как... Все же вдвоем веселее...
   Роза Васильевна подумала и извинилась:
   - Прости за любопытство.
   - Ничего, - сказал Мышкин.
   Сошли с поезда за одну станцию от Федулинска. Эти места Мышкин знал хорошо. Грибные места. Пехом через лес минут двадцать и очутишься в Речной слободе, которая примыкает к Федулинску. В лесу свежо и мокро. Торфяники, озеро, сосновый подлесок, высоковольтная просека, устеленная сушняком, как паркетом, - все исхожено вдоль и поперек. Поразило: опят - море, и ни одного грибника. Раньше такого не бывало. Раньше лес по эту пору гудел от голосов.
   На лесной тропе Роза Васильевна в своих модных туфельках то и дело оступалась, оскальзывалась, и Мышкин галантно подхватывал ее под локоток. Она его руку отталкивала. Блестела темными очами раздраженно.