Ты ведь у нас знаменитость, да, Славик?
   Поэт заглянул в салон и неожиданно озорно подмигнул разомлевшей на заднем сиденье Элизе.
   - Ты, что ли, образованный, рожа? - спросил у Симона. - Откуда причухал? Никак из Вавилона?
   - Славик, ты культурный человек, поэт, а ведешь себя иногда, как сявка, - укорил Хакасский. - Какая тебе разница, откуда он? Говорю же, гость, знакомится с городом - и вдруг такое хамство. Стыдно, ей-Богу! Что о нас могут подумать? Или ты не патриот, Славик?
   - Дать бы тебе по сусалам, - мечтательно заметил вольнодумец. - Да мараться неохота.
   Симон Зикс, немного шокированный, на всякий случай вдвинулся в глубь сиденья, но Хакасский его успокоил:
   - Не суетись, Симоша, он совершенно безобидный.
   - Какой же безобидный, натуральный фашист.
   - С виду, конечно, фашист, не спорю, но нутро у него мягонькое, как у дыньки. Плохо ты изучал Россию, господин советник. В ней что с виду грозно, то на самом деле рыхло, податливо. Феномен вырождения. Верно, Славик?
   - А ты зачем с ними, с оккупантами? - неожиданно обратился поэт к Элизе. - Такую красоту за доллары продаешь. Грех великий. Брось их, айда со мной в лес.
   - Хватит, Славик, базланить, я тебя по делу позвал.
   - Какое у нас с тобой может быть дело? Ты палач, я жертва. Может, голову отрубишь? Руби, не жалко.
   - Может, и отрублю, но попозже, - отшутился Хакасский. - Десять баксов хочешь?
   Вольнодумец насторожился.
   - Без обману? И чего надо?
   - Садись, подъедем к аптеке. По дороге объясню.
   Хакасский подвинулся, поэт втиснулся в салон. Симон брезгливо зажал нос, но Элиза оживилась, маняще заулыбалась. И поэт, при виде юного, сияющего лица, оттаял.
   - Все химеры, - сказал строго, - кроме любви. Запомни, девочка, она одна правит миром, но не доллар. У нас в отечестве про это забыли. Заменили любовь случкой, а это не одно и