деловой разговор, - отрезал он. - Мы платим реальные деньги, а ты рассказываешь про Змея Горыныча. Несерьезно.
   - Разрешите чокнуться, господа. - Герман Архипович успел разлить водку по рюмкам. - А также позвольте, Симон Симонович, мне, старому дураку, вставить словцо.
   Вы напрасно изволите беспокоиться. Эти дети уже никогда не станут полноценными людьми. Про архетип и про всю вашу науку я, может, мало смыслю, но что у них крыша навсегда поехала - это точно. За это я клянусь и ручаюсь.
   Симон брезгливо чокнулся со стариком, но не выпил.
   - Откуда такая уверенность, директор? Чертики подсказали?
   - Зачем чертики? Путем наблюдений. У них трупный яд в жилах заместо крови. Это все, конец. Хоть завтра переселяй в Америку. Не извольте сомневаться.
   Хакасский довольно улыбался.
   - Старик хоть и бредит, но он прав. Еще год-другой - и мы у цели, дорогой Симон. Но придется раскошелиться. Так и передай начальству. У нас говорят: жадность фраера губит. Не жадничай, Симон. Непродуктивно.
   Не тот случай.
   - Каждый раз одно и то же, - пробурчал американец. - Деньги, деньги... У вас еще, кажется, говорят: черного кобеля не отмоешь добела.
   - Это не про них, - уверил Хакасский. - У них от кобеля осталась одна эрекция. Да и та скоро иссякнет. Ну что, выйдем на двор? Как бы гам нашу девушку не обидели.
   Костер пылал до небес. В пронзительно желтых сполохах хорошо было видно, как корчится на столбе чучело Ленина, прихваченное огнем. Угомонившаяся детвора расселась полукругом на корточках и зачарованно притихла. Опекуны-наставники задумчиво опирались на свои дубинки. Дуновение ранней осени ощущалось в природе.
   Элиза, суетное дитя города, подскочила поближе к костру, может, хотела заглянуть в глаза помирающему чучелу, и с криком отшатнулась - опалила бровки.
   Симон Зикс, как и Хакасский, как и директор Кудрявый, почтительно