поддерживающий их под локотки (графин сунул за пазуху), одинаково остро почувствовали чарующую прелесть и философскую глубину происходящего. У Симона пылко, как у гончей, взявшей след, раздулись ноздри.
   - Интересно, почему он молчит? Я имею в виду, тот, на столбе? Или уже сдох?
   - Ему положено молчать, - усмехнулся Хакасский. - Зачем пугать крохотулек?
   - Однако другой, настоящий.., все еще в мавзолее.
   - Ничего удивительного, - Хакасский почесал кончик носа. - Зато, полагаю, вы сэкономили миллиончик-другой.
   Американец не ответил на шпильку, озабоченный какой-то важной думой.
   - Значит, в этом городе мы победили окончательно?
   За Хакасского ответил бывший массовик-затейник, прослезясь от умиления:
   - Не извольте сомневаться, господин хороший. Сюда они больше не вернутся никогда.
  
  Глава 4
  
   Егорку облапошили, как сосунка. Он вошел в поселковый магазин и набрал полную торбу товара: консервы, крупы, чай, сахар, соль, спички - и коробку дорогих шоколадных конфет для Ирины. Поговорил с продавцом Олегом, опрятным молодым человеком с высоким, бледным челом, как у математика Гаусса. В галстуке у него - бриллиантовая запонка. Магазин принадлежал его отцу, известному в округе барыге Пороховщикову. Первоначальный капитал старик, по слухам, надыбал тем, что устраивался проводником к богатеньким туристам, уводил их в тайгу, но обратно всегда возвращался в одиночестве. Исчезновение туристов объяснял лаконично: сели в самолет и улетели. Местные уважали старика Пороховщикова за удачливость, за крутой нрав, за немногословие, но мальчонка Олег пошел не в отца - застенчивый, робкий, от соленой шутки краснеющий, как девушка, зато обходительный с покупателями и (тут уж в отца) предельно честный в расчетах. Егорке он сразу, с первого знакомства пришелся по душе.
   Набив торбу, он спросил:
   - Что, Олежа, доллар дальше будет расти?