м не берет".
   Но, может, почудилось, что сказал: к тому времени он превратился в сплошной кровоточащий рубец, и слова не просачивались сквозь разбитую гортань.
   Немного отдохнув, бойцы снова принялись отрабатывать рукопашные приемчики, то ставя Егорку на ноги, то сшибая на пол, как резиновую чушку, и в конце концов, после какого-то изощренного удара кастетом в живот, его оробевшая душа взметнулась так высоко, или, напротив, запряталась в сокровенный кровяной сосудик так глубоко, что больше не отзывалась на внешние сигналы.
   ...Ожил впотьмах на кровати - рядом лежала Ирина.
   Еще прежде, чем произвести ревизию в организме, он угадал, что это она. Теплый, знакомый запах земляничного мыла проник ему в ноздри. В отдалении (в первую секунду показалось, за километр) светился желтый ночник, как око волка, устремленное на добычу. Укрыты они были одним худым шерстяным одеяльцем, под головой, вместо подушки, свернутый ватник. Через несколько мгновений он осознал, что остался живой, что сейчас ночь и что все не так уж худо, как вначале.
   - Чего ты добился? - сказала Ирина. - Гордец несчастный!
   - Ты разве не спишь?
   Ирина лежала к нему боком, подперев голову кулачком. Он видел, что это она, но как бы не вполне этому верил.
   - Завтра тебя убьют. И меня тоже, - сообщила она, как о незначительной подробности.
   - Тебя-то за что?
   - За все хорошее.
   - И что предлагаешь?
   - Ничего.
   Ответ поразил его своей безнадежностью и какой-то глубокой искренностью. Она это все-таки или не она?
   Вздохнув, он пошевелился. Внешне это никак не проявилось. Волевым усилием он послал импульс от пяток к коленям, потом к животу - и выше, выше, до самой макушки. Тело чувствовало боль: маленькая, но радость.
   - Жакин живой? - спросил он.
   - В лес ушел. Гирей предупредил... Зря ты плохо обо мне подумал, Егорка.
   - Правда'?