жик? Как у тебя мозги устроены? Ты что, копил это добро, чтобы делиться? Или ты его бедным людям раздашь?.. Нет, конечно. Гребете под себя, как хомяки. С цельной страны шкуру соскоблили - и все мало.
   Угомонись, Ваня. Ведь был ты когда-то тоже русским человеком, мамка в муках тебя рожала. Или нет? Или тебя на ракете спустили из-за океана?
   Спиркин наконец осознал, что спасения не будет, что настал последний час, и такой ненавистью исказилось его лицо, что Егорка невольно отшатнулся к скале.
   - Это ты, старая падаль, учишь меня добру?! - крикнул Спиркин. - Да на тебе столько крови, за век не смоешь.
   - Потому и учу, - отозвался Жакин. - Знаю крови цену.
   То были последние слова, которые услышал Спиркин в этом мире. Пуля вошла ему в переносицу, и он не мучился перед смертью. Упал и открытыми мертвыми глазами спокойно оглядел высокое небо. Ему больше не надо было щуриться, уклоняясь от солнца, и может, оттого в его мгновенно заострившихся чертах возникла тень мимолетной улыбки. Хорошо умереть днем в горах, на свежем воздухе от быстрой пули. Многие о такой смерти мечтают, да мало кому она удается.
   Пес Гирей, скакнув с утеса, прыгнул Егорке на грудь, рыча и постанывая, но юноша лишь безразлично потрепал теплую холку. Быстрота и нелепость развязки, гибель живого, умного, остро нацеленного человека надолго потрясла, отяжелила его душу, и на подошедшего сбоку Жакина ему не хотелось смотреть. Словно что-то спеклось в груди, там, где рождается дыхание.
   - Что поделаешь, сынок, - сказал Жакин. - Не осуждай меня. С ними иначе нельзя. Скоро сам поймешь.
   - Не хочу.
   - Тебя и не спросят. Убийство не грех, хуже грех - бессмысленная жизнь. Когда тебя давят, а ты даже не пищишь.
   Егорка прямо взглянул в глаза старику.
   - Чудно как-то, Федор Игнатьевич. Только что жил, планы строил, а теперь его нет.
   - Ничего чудного. Волков