олотой Явы". Чиркнул позолоченным "ронсоном".
   - Ты от кого?
   - От Сапожка.
   Мужик ухмыльнулся одной щекой, от чего она раздулась, как резиновая.
   - От Харитона Даниловича?
   - Ну да.
   - Заливай другому. Не знаю я никакого Сапожка.
   Обозналась, девушка.
   Роза Васильевна вытряхнула из рукава на ладонь пластмассовый кружок, на котором рукой Харитона был выведен черный знак - гвоздь, торчащий из подметки.
   Мужик взял метку, поднес к лицу, понюхал зачем-то.
   Взгляд его затуманился слезой.
   - Радость-то какая, Господи Иисусе. Уважила, девушка! Выходит, живой Харитоша? Не урыли стервецы.
   Не догнали.
   Полез рукой в тару, наугад выдернул, как фокусник, пузырек с чем-то желтым, без наклейки. На бочонке сами собой образовались две латунные стопки.
   - Причастимся на радостях! Тебя как зовут-то, красавица?
   - Роза.
   - Пей, Роза, бери, пей! Собственного изготовления, без примеси, на корешках... Как он? Где? Здоров ли?
   Роза Васильевна послушно осушила чарку. В горле будто динамитом рвануло.
   - Прячется он.
   - Здесь, в городе?
   Роза Васильевна кивнула, помахав у рта ладошкой.
   - Ах, как неосторожно, - посуровел Хомяков. - И зачем ему Колдун?
   - Откуда же мне знать?
   - И то верно... К Никодимову я тебя, конечно, доставлю, он тут неподалеку... Только учти, он уже не тот, каким его Харитон знал. Одна шкура осталась, и та - молью проеденная.
   - Привитый он?
   Хомяков поглядел на нее с удивлением, наполнил стопки.
   - До этого, пожалуй, не дойдет, но все же... Похужел сильно, из больницы не вылазит. Да и мошну порастряс. Откупился от бешеных, надолго ли? У них аппетиты немеряные. Когда город сожрут, дальше кинутся.
   Бедолага перебивается корешками да ведовством, много ли этим нынче заработаешь. Людишки-то сплошь охмуренные.
   - Что же случилось с ними?