етно приотстали) откуда-то сбоку, как из преисподней, прыгнула цыганка в монистах, с растрепанными волосами и в какой-то разноцветной душегрейке. Именно так и было - прыгнула из ниоткуда, вцепилась в рукав, сбила с шага и заблажила в ухо:
   - Позолоти ручку, дорогой, судьбу скажу! Позолоти ручку!
   Леня на ходу попытался сбросить неожиданную помеху движением плеча, но не тут-то было. Дьяволица словно приклеилась. Откуда? Что такое?!
   Пришлось задержаться, чтобы врезать ей в ухо, но и тут вышла смешная несуразность. Два раза махнул и оба раза промазал. Тетка с черными угольями глаз, полудикая - под рукой, рядом, а кулак, словно намыленный, свищет мимо. Лева опешил и встал, как внезапно стреноженный конь. Бойцы мигом сзади нахлынули.
   Цыганка сама от него отцепилась, гнусаво заныла:
   - Зачем уж сразу драться? Я же по-доброму, по-хорошему. Тебе, родимый, жить осталось три денечка, кровососу, хотела упредить. Не хочешь слушать, беги дальше.
   Гонись. Мое-то дело сторона.
   Умом Лева-Душегуб был не силен, но сердцем чуток, как все убийцы.
   - Кто такая, дура? Подохнуть хочешь?
   - Говорю же, позолоти ручку, - и улыбнулась ему, как сыночку потерянному. У Левы "магнум" в руке, хотел пальнуть сучке в брюхо - боек заело. Да что же такое творится на белом свете, господа! Оглянулся на братву - те топчутся в недоумении.
   - Повяжите гадюку и в приказную, - распорядился Лева и наконец-то помчался дальше. Но были потеряны бесценные секунды.
   Вырвался на пустырь, там серой фигуры, разумеется, и в помине нету. Зарылся где-нибудь в кучу говна. Лева страшно, противоестественно выматерился и послал братков за собаками...
   На помосте к поверженному Хакасскому вместе с врачом подошел мэр Гека Монастырский, чтобы выразить соболезнование.
   - Какой праздник испортили, Александр Ханович, - сказал с кривой ухмылкой, - Только народ начал