рь. Может быть, просто выкинут из мэрии на ближайших выборах, а может быть, досрочно пришьют.
   Посвященные это понимали. Планы тех, что верховодили в городе и произвели в нем чудовищные перемены, были покрыты мраком, но ясно, что Гека Монастырский, в недавнем прошлом блестящий политик с завидным будущим, для них уже перепрел. Следовательно, печать обреченности лежала и на всех его сотрудниках, обслуге, наперсниках и доверенных лицах. На всей тусовке. Лопух давно подготовил себе отходной маневр и только ждал удобного момента, чтобы слинять. Он не предавал Монастырского, напротив, полагал, что сам Гека искупал в дерьме всех преданных ему людей, когда согнул хребет перед пришельцами. Обиды на босса Лопух не держал, потому что никогда не считал его нормальным мужиком.
   Властолюбивый позер, козел, самовлюбленный придурок, так ведь других наверху не бывает. Но платят они.
   И пока не скупятся, он пашет. Обычный расклад.
   Иное дело - Никодимов. Миллионер, колдун, тайный властитель федулинских предместий, уцелевший отчасти потому, что ни при каком режиме не лез чрезмерно на глаза. Отсиживался в берлоге. Оттуда клешней цеплял добычу из разных кормушек. Тоже нормально.
   Время глухое. Умеешь взять - бери, не умеешь, подохни.
   Или становись в очередь за бесплатным супом, что в представлении Лопуха было хуже, подлее смерти.
   Вопрос в том, зачем старику понадобилось протягивать руку помощи стрелку, которого должны пустить в распыл новые хозяева? До сего дня Леня Лопух не предполагал, что тот вообще подозревает о его существовании, хотя, разумеется, сам себе цену знал. В сущности, в этом занюханном городишке, оккупированном иноземцами, он был лучшим чистильщиком и перехватчиком, овладевшим всеми современными приемами технического обеспечения акций.
   У гонца Никодимова, невзрачного бомжишки, спросил:
   - Когда надо ехать?
   Бомж открыл в