Разве я чем-то вас обидел?
   Смягчившись, Ларионов объяснил:
   - Обидеть ты меня не можешь; Сперва шерсть сбрей.
   Хакасский заподозрил в старце шизофрению в начальной стадии. Видимо, все первобытные умственные силы этого бедолаги ушли на переработку инъекций.
   - Очень жаль, господин Лауреат. Хотелось познакомиться, сойтись накоротке. Возможно, у нас нашлись бы какие-то духовные точки соприкосновения. У вас славное прошлое, у меня великолепное будущее. Иногда это объединяет людей.
   - Будущего у тебя вообще нет, - уверил пикетчик. - Зря надеешься. Башмаков не сносишь, как очутишься в яме. Глубокую яму придется рыть, чтобы вони не было. От вас, фертов, не только при жизни, после смерти вони в избытке.
   Огорченный, Хакасский вернулся в джип.
   - Чокнутый, - сказал Рашидову, - но поучить надо.
   Туман от него ядовитый. На молодежь может повлиять, на незрелые умы.
   Вечером прямо с пикета Ларионова отволокли в приказную избу... С тех пор его избивали ежемесячно и еще дополнительно по красным праздникам, но ни разу до смерти. Просьба Шульца-Степанкова была для Хакасского свята. Немец дорого ему обходился, не стоило трепать ему нервы по мелочам.
   Увечий, конечно, нанесли Ларионову много, со временем он превратился в тугие узлы стонущей, истерзанной, вечно ноющей плоти: выбитые зубы, поломанные ребра, отбитые почки и печень, выдавленный глаз и еще всякое такое, от чего душа томилась без улыбки. Обыкновенно после очередной экзекуции Фома Гаврилович с неделю отлеживался в своей квартире, а потом опять выползал в пикет либо на самодеятельный митинг.
   Дома его выхаживала добросердечная соседка Тамара Юрьевна, в прошлом учительница музыки, а нынче пенсионерка, но без пенсии. Новый российский обычай - не давать старикам средств к существованию - в Федулинске выдерживался особенно строго. Здесь пенсию не платили никому и никогда. Зато