юню Жигалина?.. Не задумался, не насторожился...
   Суриков повторил фокус с бутылкой: запрокинул голову и направил толстую струю в пасть, укоризненно глядя на Мышкина поверх донышка, но допить не успел.
   Старый пенек с бельмом, уже вроде приготовленный на заклание, хотя пока с ушами, неуловимо махнул пятерней и вбил бутылку ему в глотку. Она вошла глубоко, как энтероскоп при обследовании, показалось, впритык к желудку, и обезоружила, ослепила Сурикова, опрокинула его на спину. Но и в таком ужасном положении он не сдался, заворочался, взбунтовался океаном тренированных мышц... Борьба длилась недолго. Мышкин придавил пальцем его сонную артерию и отключил сознание.
   Когда Суриков прочухался, то обнаружил себя связанным по рукам и ногам и увидел сержанта, который только что вошел в камеру.
   - Что за шум? - притворно грозно рявкнул милиционер. - Чего не поделили?
   - Дерется, - Мышкин протянул сержанту заточку с изящной пластиковой ручкой и узким лезвием чуть ли не в полметра длиной. - Хотел нас с дедушкой на штык насадить. И все из-за водки. Может, алкоголик? Хотя по виду не скажешь.
   Генка-приватизатор жалобно хныкал в углу, бормоча:
   - Правду не убьешь, она на небесах обретается.
   - Ты чего удумал? - еще более грозно обратился сержант к поверженному бойцу. - Ты где находишься, соображаешь?
   Суриков хотел ответить, но изо рта вместо слов потекло какое-то розовое крошево.
   - Крепко вы его, - тоном ниже оценил сержант.
   - Это не я, - открестился дед Мавродий. - На мне, кроме велосипеда, грехов нету.
   - В медсанчасть хорошо бы, - посоветовал Мышкин. - Он ведь, когда бутылку вырвал, похоже, от жадности горлышко откусил. Как бы не повредил себе чего-нибудь. Хоть и алкаш, помочь надо.
   Сержант развернулся на каблуках и покинул камеру.
   Но вскоре вернулся с помощником. Вдвоем они подняли Сурикова и поволокли из