- Видишь ли, малышка, не кого, а что. Рано или поздно придется одолеть нечто в нас самих - вязкое, родовое. Это тяжело, об этом не хочется думать, но придется. Иначе превратимся в пыль истории. Не Федулинск, вся страна, нация. Болезнь не в хакасских и не в алихманах с рашидовыми, она в нас самих.
   - Как же называется эта болезнь?
   - У нее нет названия. Духовный склероз, инерция мышления, некромания, лень, апатия, склонность к созерцанию, заторможенность реакции на зло - все вместе и многое другое, то есть все национальные особенности, которые вдруг превратили нас в легкую добычу. Надо напрячься, сбросить с себя одурь вековой спячки, но как это сделать, я сам не знаю.
   Аглая Самойловна придвинулась ближе, он ощутил запах ландышей - ее запах.
   - Твои обычные умствования, милый, за ними - пустота. Вековая спячка, духовный склероз, болезнь нации - красиво, наверное. Но когда эти ублюдки изнасиловали меня в подъезде, ты пальцем не шевельнул, чтобы с ними рассчитаться.
   - Прости, Аглаюшка, прости... Мы были интеллигентными людьми и не ожидали прихода зверя. Когда он пришел, мы оказались не готовы к встрече с ним. Мы и сейчас полны иллюзий. Надеемся, зверь сам отступит, нажрется и уйдет. Так бывает с волками, с тиграми, но этот зверь сам по себе не уйдет. Я это понял давно...
   - И взялся за плакатики? - Плакатики - хитрость, маневр. У каждого звонаря свой колокол. Я же вижу, как люди меняются, прозревают...
   - Ага, сперва смеялись, теперь жалеют. Посмотри, на тебе живого места нет. Нищие старушки несут яички, молоко. Стыд-то какой, Фома! До чего докатился.
   - Оставайся со мной, будешь поправлять.
   Аглая Самойловна погладила его серую щеку. Он не шевельнулся.
   - Не бреешься. Раньше всегда брился.
   Ее глаза блестели чудным светом, душевный кризис миновал. Это было чудо. Она выжила, потеряв двух сыновей. Покуролесила,