е понимаю, Генрих Узимович, все понимаю. Но всему есть предел. Есть предел человеческим силам. Вы, дорогой друг, прожили среди дикарей два года и то, замечаю, у вас руки дрожат, а я здесь сорок лет. Практически безвылазно. Каково по-вашему?
   - Трудно, - согласился Шульц. - Но, честно говоря, если бы не эти дикари, откуда вы взяли бы свои миллионы?
   - Иногда, поверьте, готов отдать все до копейки, лишь бы знать, что этот гноящийся чирей, эта смердящая помойка закрашена на карте в зеленый цвет. Понимаете меня, дорогой герр Шульц?
   Генриха Узимовича растрогала искренность банкира.
   Первое время, очутившись в России и встречаясь в основном с победившими демократами, с так называемыми новыми русскими, он поражался ненависти, которую они испытывали к родным пенатам, к земле, которая их вскормила. В этом было что-то больное, противоестественное. Возможно, так на новом историческом витке проявлялась пресловутая загадочность славянской души. Как у католика и горячего патриота Саксонии, такое отношение к родине предков, к их обычаям и обрядам, к языку и преданиям не могло вызывать у него никаких чувств, кроме презрения. Но с банкиром Иванюком случай особенный. Этот человек по-настоящему страдал от своей душевной неустроенности: Генрих Узимович жалел его, как врач иногда жалеет больного, предлагающего любые деньги за излечение, не понимающего простой истины, что даже за деньги здоровья не купишь.
   - Если невмоготу, - сказал он, - тогда о чем говорить, герр Питер... Помните, я обещал похлопотать о присвоении вам звания "Лучший немец года"?
   - Помню, конечно. Не получается?
   - Напротив. Недавно мне сообщили друзья - дело почти решенное.
   В неописуемом волнении банкир осушил рюмку, его худощавое лицо осветилось прелестной, наивной улыбкой...
   ...За баранкой "ситроена" вместо Жорика Пупкова расположился незнакомый, смурной мужик в кожаной