ожаной кепке, причем Генрих Узимович обнаружил это, когда уже уселся на сиденье и захлопнул дверцу.
   - Какого черта! - взревел Шульц. - Вы кто такой?
   - Не волнуйтесь, мистер, - добродушно отозвался незнакомец, сверкнув бельмом на левом глазу. - Вреда вам никакого не будет. Небольшая прогулка.
   - Какая прогулка?! - завопил доктор. - Что вам надо? Где Георгий?
   Мужчина не ответил. Они уже ехали на довольно большой скорости, а выпрыгивать на ходу из машины Шульц не умел. Хотя особенно опасаться было нечего. К иностранцам у россиян, несмотря на нынешний бардак, сохранилось трепетное отношение, как у папуасов к Миклухо-Маклаю. Опасность могла исходить разве что от свободолюбивых чеченцев, которые после военной победы над Россией будто с цепи сорвались. Но за баранкой горбился явный русачок, и вид у него был дремучий.
   На всякий случай Шульц-Степанков предупредил:
   - Учтите, я иностранный подданный с правом дипломатической неприкосновенности.
   - Надо же, - удивился Мышкин. - А по-нашему шпаришь без акцента в натуре. Никогда бы не догадался, что ты немец.
   На Генриха Узимовича повеяло жутью. Немец! Откуда он знает?
   - Где Георгий? - повторил он. - Почему вы не отвечаете? Вы его ликвидировали?
   Мышкин обернулся, подмигнул белым глазом. , - Как у вас мозги интересно устроены. Коли человек помочиться пошел, значит, обязательно его ликвидировали.
   - У кого это у нас?
   - Как у кого? У наперсточников.
   Генрих Узимович затих, напряженно размышлял. Мужик с виду нормальный, но явно не в себе. И шизоидность у него какая-то веселая, не медикаментозная. Такая шизоидность присуща сильным людям, когда они идут к четко просматриваемой цели. Очень опасное состояние и очень опасные люди. Генрих Узимович надеялся, что в России таких уже не осталось, реформа глубоко копнула.
   В Федулинске он их точно не встречал. Тут было о