азглядывал подопытных россиян, и вдруг сам угодил под микроскоп - помоги, Господи!
   Задыхаясь от сердечной аритмии, он без сил опустился в кресло.
   Юноша понимал, в каком он состоянии, посочувствовал:
   - Как же вы думали, доктор, расплачиваться придется по всем долгам. Рано или поздно. Даже кошка знает, чье сало съела, а уж вы-то, интеллектуал, европеец, тем более давали себе отчет во всем, когда затевали злодейство.
   - Какое злодейство? О чем вы?
   Егор не ответил, обернулся к Мышкину, который удобно расположился у окна.
   - Все гладко прошло?
   - Ну а чего, культурный человек, охотно идет на контакт. Беды еще не нюхал, но это дело поправимое.
   - Какой беды? - спросил доктор.
   - Ты покамест помолчи, сынок. Сейчас Егор Петрович тебе суть происходящего доступно разъяснит, а я пока инструмент приготовлю.
   - Какой инструмент? - Генрих Узимович чувствовал, что заражается сумасшествием от этих двух психопатов. Молодой человек прошелся по комнате, разминая тело, - легкий, хрупкий с виду, в туго перетянутом банном халате. Казалось, двух-трех прививок хватило бы, чтобы такого угомонить, но доктор не заблуждался на сей счет.
   Ему никогда не добраться до него со шприцем. Сердце продолжало тикать с перебоями, взнузданное все усиливающимся, растекающимся по мышцам страхом. Он еще владел собой, но уже не в полной мере. Мокрота подбиралась к глазам. Впервые с ним такое приключилось: страх имел свойство проникшего в кровь яда и поочередно парализовал то один, то другой участок тела, краешком прихватывая мозг. Мистика, наваждение! Он заранее готов был выполнить все, что потребует от него ужасный старый ясноглазый мальчик, лишь бы выбраться невредимым из уютного, роскошного гостиничного номера, но надежда на это еле булькала в глубине подсознания.
   Одно стучало в мозгу: доигрался, доэкспериментировался. Предупреждали умные люди,