ные люди, желающие ему добра: не ходи в Россию, не ходи. Там цивилизованному человеку делать нечего. У этой страны звериное, первобытное нутро, которое можно выжечь разве что ядерным взрывом. Вот оно, это всепоглощающее, лишающее разума нутро и открылось ему в столь диковинном воплощении - красивый, элегантный юноша и невменяемый мужик с бельмом.
   - Да что вы от меня хотите, наконец?! - вскричал он почти со стоном. - Скажите прямо. Зачем пугаете? Я ведь уже не молод.
   - На расправу они все жидкие, - философски заметил Мышкин. - Сколько я их перевидал, Егорка, все одинаковые. Чуть кривая померещится, сразу маму кличут, а где она, ихняя мама-то? Небось в Мюнхене осталась несчастная фрау, все глазенки повыплакала по непутевому сыночку. Доведется ли им теперь встретиться, уж не знаю.
   - Оставьте мою мать в покое! - в последний раз взбрыкнул Генрих Узимович. - Вы, холоп!
   - Не ругайтесь, сударь, - сказал Егор. - В вашем положении надо держаться скромнее.
   - Какое положение, объясните?!
   - Положение примерно такое же, как у смертника в камере. С той разницей, что вы еще приговор не слышали.
   Но палач уже за дверью, увы!
   - Вы не посмеете, - вскинулся Шульц-Степанков. - У вас руки коротки.
   - Нет, руки нормальные, - улыбнулся Егор. - Еще как посмеем, доктор. Видите, я откровенен с вами, надеюсь, вы тоже не станете хитрить.
   - Хотите получить выкуп?
   Мышкин подал голос:
   - Вишь как у них, у немчуры, все на деньги меряют.
   И нас к этому приучили - вот что обидно.
   - Вы ничего толком не поняли. - Егор присел перед Генрихом Узимовичем на низенькую банкетку, его глаза мерцали яркой синью, но темный лес никуда не делся - лешаки и ведьмы толкали друг друга локтями и подмигивали Шульцу. Их непристойные гримасы особенно впечатляли на васильковом фоне. У Генриха Узимовича мелькнула утешительная мысль, что, возможно,