описывалась картина изуверских истязаний, убийств, пыток и массовой наркотизации федулинских жителей. Виновными назывались трое: Хакасский, Рашидов и Монастырский, коих автор заявления именовал не иначе, как людоедами и фашистами. Кончалось оно следующим пассажем: "...прошу считать это письмо моей явкой с повинной, искренне надеюсь на снисхождение, с глубоким уважением, профессор Мюнхенского университета Шульц-Степанков младший". Осталось только поставить подпись и число.
   Генрих Узимович потянулся прочитать заявление еще раз, но Егор поторопил:
   - Подписывайте, чего там. Все же ясно.
   - Я не могу это подписать, - у Генриха Узимовича предательски, со слезой дрогнул голос. - Это же приговор. Хакасский никогда не простит. Он не поверит, что меня заставили. А уж Рашидов не поверит тем более. Это же дикая, невежественная скотина.
   - Конечно, - согласился Егор. - Они не поверят. Зато какой груз снимете с души, доктор. Не сомневайтесь, подписывайте. Для вас же будет лучше.
   - Не могу. Рука онемела.
   - Ну! - рыкнул сбоку Мышкин, жутко сверкнув бельмом. - Тебя что же, башмак вонючий, уговаривать, как сиротку?!
   Шульц-Степанков догадался, что сейчас его начнут бить и, возможно, забьют до смерти, - и молча подписал.
   Поник в кресле, с таким ощущением, будто из него выкачали воздух.
   Егор аккуратно сложил заявление, щелкнул замком кожаного кейса и упрятал туда бумаги.
   - Деньги возьмите, доктор. Понимаю, Хакасский платил вам больше, но и мы не поскупимся, если проявите себя молодцом.
   Доктор деньги взял, пакет сунул во внутренний карман пальто, с опозданием заметив, что ему даже не предложили раздеться. Поэтому он, наверное, и вспотел, как в сауне.
   - Но эта бумага?..
   - Она никуда не пойдет, - Егор опять дружески улыбался. - Когда все закончится, сожгу ее у вас на глазах.
   - Может быть, прямо сейчас сжечь?