несчастная девушка, пытающаяся уцелеть в водовороте событий, несущих ее, как березовую почку весенний поток. "Зачем же она жила с кровососом Хакасским?" - резонно спросил Мышкин у сердобольной татарки. На что та искренне ответила: "Ты чурбан, Харитоша, и больше никто".
   Генрих Узимович провел перед глазами девушки ладонью и профессиональным, умильно-слащаво-бодрым голосом окликнул:
   - Алло, куколка! Ты меня слышишь?
   - Конечно, - прошептала Аня, не отводя глаз от стены, где она видела что-то такое, что, кроме нее, никто не видел.
   - И что у нашей девочки болит?
   - Ничего не болит.
   Доктор оглянулся на Егора и поразился выражению его лица: сострадание, перемешанное с ненавистью. Он таких лиц давно не видел. Жители Федулинска все поголовно были счастливы, улыбались друг другу, и если на их глазах кого-то потрошили, застенчиво отворачивались.
   - Она вас узнает? - спросил он.
   - Узнает. Ты ведь узнаешь меня, Аня?
   Девушка с трудом перевела на него взгляд:
   - Я не сумасшедшая, Егор. Я тебе говорила.
   - Покушать хочешь?
   - Нет, спасибо.
   - Может быть, принести мороженого? Вкусное, мандариновое. Или кофейку попьешь?
   - Нет, спасибо.
   - Ничего не хочешь?
   - Ничего не хочу. Если я мешаю...
   - Нет, нет, ты никому не мешаешь, малышка. Сиди спокойно.
   С отрешенностью куклы, облегченно вздохнув, Аня снова уставилась на стену.
   - Все ясно, - еще умильнее провозгласил доктор. - Наша девочка абсолютно здорова, - и потянул Егора из спальни.
   В гостиной Мышкин включил телевизор и с удивлением внимал действу на экране. Шел урок безопасного секса: две полуголые зрелые дамы, истерично хохоча, натягивали на муляж атлета огромный, разноцветный презерватив. Но почему-то не туда, куда обычно, а на голову.
   - Она третий день ничего не есть, доктор, - пожаловался Егор. - Сделайте что-нибудь.