быть хомо сапиенс, поставили на колени и внушили людям, что они скоты. Самое необъяснимое, огромная часть так называемых россиян в это охотно поверила, первой всех творческая интеллигенция, с каким-то безумным, патологическим восторгом заверещавшая со всех жердочек, что раньше они жили в коммунистическом аду, в лагерях и тюрьмах, теперь же, наконец, впервые за тысячелетие вырвались на свободу, хвала дядюшке Клинтону. Действительно, это было смешно, когда бы не было так пошло.
   - Видите, - сказала женщина Егору, - он меня никогда не слушает.
   - Не правда. - Ларионов выпил водки, черты его лица разгладились, отеки посветлели. - Я тебя слушаю, дорогая, но когда ты говоришь глупости, мне не хочется отвечать.
   - Какую же глупость я сказала?
   - Да вот это - старый да малый, рать несметная. Ох, Аглаюшка, у страха всегда глаза велики. Чего же она, эта рать несметная, меня, сирого, до сей поры не укокошила?
   - Фома, ну что ты говоришь. На тебе же опыт проводят. Мне доктор Шульц сказал. Он тебя в Мюнхен отвезет, на потеху образованной публике. Поэтому тебя до смерти не забивают, только учат уму-разуму.
   - Доктор Шульц? Как ты с ним снюхалась?
   Аглая не ответила, побежала из комнаты, будто что-то вспомнила. Вернулась с пустой чашкой.
   - Налейте и мне, пожалуйста. На поминках грех не выпить.
   Муж выполнил ее просьбу, повернулся к Егору:
   - Вы что, совсем не пьете, молодой человек?
   - Я же на работе, - сказал Егор. - Аглая Самойловна, у ваших опасений, конечно, есть резон, но федулинцам нужен вождь. Ваш муж на эту роль самый подходящий. Другого нет.
   - Милый мальчик, какое мне дело до ваших прожектов. Я знаю, любая борьба бессмысленна. Они победили, пора смириться. И уж во всяком случае вы могли бы пощадить старого, больного, выжившего из ума Фому. Его скоро ветром свалит около дома.
   - Эй! - с напускным возмущением