а, опустив голову, укутанная космами волос, как ширмой.
   - Эй, - позвал Егор. - Ты спишь?
   - Нет, - глухо, как из ямы.
   - Тебе хорошо?
   - Да.
   - Ничего не болит?
   - Нет.
   Со второго раза все-таки вымыл ее всю и не поддался искушению, за что мысленно себя похвалил. Но сердце щемило, ох как щемило! Напоследок промассировал розовые и неожиданно твердые ступни куском пемзы.
   Потом ополоснул Анечку под душем, стараясь не прикасаться к сокровенным местам, укутал в голубую махровую простыню и отнес в спальню. Уложил, подбил повыше подушку, укрыл одеялом. Отступил на шаг, присмотрелся, остался доволен результатом.
   - Ты очень красивая, - сказал убежденно. - Ты самая красивая женщин? каких я только видел. Включая и в кино.
   Загадал, если улыбнется, то... Она не улыбнулась, безмятежно разглядывала противоположную стену, от которой ее силком оторвали на несколько часов. Егор спросил:
   - Что ты хоть там видишь-то, скажи? Может, чего интересное? Знаки судьбы?
   - Нет.
   - Не передумала насчет чая?
   - Нет.
   - Хочешь поспать?
   - Да.
   Он погасил верхний свет, оставил мерцающую елочку ночника на полу. Пожелал спокойной ночи. Она не ответила. Так они всегда прощались на ночь. И все же он решил, что сегодня удачный день. Первое: несколько раз (пять или шесть) Анечка произносила, и без всякого напряжения, длинные, осмысленные фразы.
   Второе; не окостенела и не потеряла сознания, когда на стоянке из темноты на них выскочил Гена Пескарь.
   И третье: помылась с удовольствием и даже покряхтывала, как маленькая старушка, когда он слишком сильно нажимал на губку. Егор не сомневался, что дело неуклонно, хотя и туго, шло к неминучему выздоровлению, что бы ни молол языком профессор-палач.
   Главное, поскорее увезти ее из Москвы. Жакин в два счета поставит ее на ноги. Там, на природе, среди гор и лесов,