сильный. Почему все люди живут, как люди, а меня превратили в грязную, вонючую половую тряпку?
   - Ну что ты, - успокоил Егор. - Разве тебя одну?
   Нас всех посадили на кол. Нашествие, ничего не поделаешь. Я, конечно, виноват, что сразу не забрал тебя с собой, но два года назад я был полным кретином.
   Он не знал, уместные ли слова говорит, но Анечка слушала внимательно. Она уже вернулась на землю из своих прекрасных грез.
   - Что же делать, Егор?
   - Ничего особенного. Нельзя впадать в отчаяние. Мы такую жизнь живем, какая есть, другой не будет. В России всегда тяжело простому человеку. Вспомни, разве твоим родителям было легче?
   - При чем тут родители? Мне что делать? Кому я нужна такая?
   - Как это кому? Мне нужна. Я же люблю тебя.
   - Врешь! Как можно такую любить?
   - Сам не знаю. - Егор почесал затылок. - Люблю, и все. Лучше тебя никого нет.
   - Почему же ни разу не поцеловал? Боялся, что стошнит?
   - Ты же все время спала.
   - А сейчас? Я ведь не сплю.
   - Сейчас просто не успел. Мы же чуть не утонули. Ты вон какое наводнение устроила.
   Он переместился поближе, наклонился. От Анечкиного лица несло жаром, как от печки, и когда он прикоснулся губами к ее сухому рту, их обоих будто шарахнуло током.
   ...Утром он опять позвонил Мышкину и попросил прислать Розу Васильевну, татарскую чаровницу.
  
  Глава 4
  
   Утро не предвещало беды - ясное, морозное, с пушистым снежком. Федулинск пробуждался туго, как мужик с тяжкого похмелья. С рассветом по городу прокатились уборочные машины, гордость Монастырского, японские трейлеры, выписанные за счет пенсионного фонда. Рабочие в яркой канареечной униформе присыпали серой крупной солью кровавые лужи на асфальте, мощными подъемниками сгребали в кузова горы мусора.
   Если обнаруживались целиковые трупы, их, по инструкции, доставляли в городской морг, расчлененку