о его личной охраной, и он очутился как бы под домашним арестом, о чем ему высокомерно сообщил полковник Брыльский, которому он доверял, как маме родной. Это настолько не укладывалось в голове, что несколько минут Монастырский просидел в прострации, потом рыпнулся звонить туда-сюда, но убедился, что и связь с внешним миром отключена. Первым, кто к нему прозвонился за все утро, был Хакасский.
   Дальше - больше. Час назад в кабинет ворвалась группа разъяренных граждан и положила на стол челобитную. В этой филькиной грамоте, отпечатанной на машинке и подписанной каким-то "Комитетом по спасению Федулинска", ему предлагали подписать акт об отречении и передать власть этому самому загадочному комитету. Один из ворвавшихся, сухонький мужичок в очках на веревочных петельках, злобно предупредил: "На размышление полтора часа. Потом пеняй на себя".
   Тут же вся депутация, воздев к небу кулаки, хором заревела: "Смерть тиранам! Смерть тиранам!"
   - Мне кажется, Александр Ханович, - пожаловался в трубку Монастырский, - все это очень напоминает военный переворот.
   По его тону Хакасский понял, что градоначальник обмочился со страху и помощи от него ждать не приходится, но все же поинтересовался:
   - Не будь придурком, Гека, соберись с мыслями. Что с милицией? Она тебе подчиняется?
   - Боюсь, что нет. Гаркави с ними в толпе, с этими подонками. Я в окно видел.
   - Пошевели мозгами. Кто есть в резерве?
   - Ужасно, Александр Ханович, они же все сумасшедшие. Особенно этот, который в очках на петельках.
   - Гека, ты слышал, о чем я спросил?
   - Да, конечно... Представляете, они, кажется, изнасиловали мою секретаршу Юлечку. Ведь она совсем дитя.
   Что с нами теперь будет, Саша?
   Хакасский вырубил связь. Отрешенно улыбался. Вот незадача. Похоже, пора уносить ноги. В этом особняке он, разумеется, в безопасности: надежная охрана, бетонный забор