момент ее пожалеть. Подошел сзади, положил ладонь на теплую, пушистую головку.
   - Не переживай, детка. Я тебя люблю, но сейчас просто некогда вникать во все эти тонкости. Днем позвоню.
   - Сволочь, - сказала Машенька. - Какая же ты сволочь! И какая же я дура.
   Слезы придали ей сходство с мокрым папоротником на лесной опушке.
   - Ну почему сволочь? Тебе же хорошо со мной... Пошли, ребята тебя подбросят. Они внизу.
   Выпроводив подружку, сел в кресло под торшером, закурил и задумался. Если Остап Григорьевич сработает четко, то через час в городе начнутся беспорядки. В таком случае, зачем ему светиться на улицах? Алихман мертв, убедиться в этом он успеет, да и Гарик Махмудов вряд ли доживет до утра. Не разумнее ли держать руку на пульсе событий, не выходя из дома? Монастырский даже пожалел, что так поспешно избавился от костлявой нимфоманки.
   Он спустился во двор. Ночь стояла звездная, пронизанная предгрозовой истомой. От припаркованных вдоль тротуара машин отделился человек и подошел к нему. Это был Леня Лопух, один из самых сильных оперативников Брыльского.
   Гека угостил его сигаретой.
   - Не курю, - отказался молодой человек. - Едем?
   - Пожалуй, нет... Какая ночь, чудо, а, Леонид? Однажды в Венеции... Впрочем, что там Венеция... В такие ночи особенно остро понимаешь, как нелепы, в сущности, все наши мелкие, земные проблемы. Согласен, а, Леонид?
   - Согласен, - сказал Лопух.
   - Ты, я слышал, родом из Сибири?
   - Из Томска, да.
   - У вас там, конечно, природа погуще, но и здесь...
   Ты погляди, какие чернильные своды, серебряное мерцание. Хочется читать стихи. Ты пишешь стихи, Леонид?
   - Вроде нет.
   - Напрасно, скажу тебе... Поэзия, брат, придает жизни совсем иные оттенки. Взять того же Мандельштама.
   Или Окуджаву. Как писали стервецы. Выхожу один я на дорогу, тишина, кремнистый путь блестит...