инулась. Стояла прямо: высокая грудь, крепко расставленные ноги - осанка, как у боксера на ринге.
   - На пасеке, значит? Дак я затем и пришла. Медку хотела прикупить. Говорят, у старика самый лучший мед в округе.
   - Он не продает. - Егорка почувствовал, что краснеет. - В подарок даст, если понравитесь. Пойдемте, попробуете с чаем.
   Гирей осторожно обнюхал ее загорелые ноги, чихнул.
   - Какой здоровый пес, - с уважением заметила гостья. - Не укусит?
   Спросила без опаски, видно было, ни собак, ни черта не боится. У Егорки что-то в горле слиплось, будто хлебец непрожеванный.
   - Не укусит, нет. Он вообще не кусает. Он убивает.
   - Как это?
   - Да так уж. Если в чем заподозрит, валит насмерть.
   Без юмора пес. Да, Гирей?
   Пес тявкнул, соглашаясь, и лениво побрел к изгороди, где на охапке сена облюбовал один из своих дневных лежаков, откуда он внимательно, долгими часами следил желудевыми глазами за окружающим миром. Егорка доволен: еще весной такого быть не могло, чтобы пес не упехал с хозяином, куда бы тот ни отправился, а нынче все чаще нес службу с Егоркой. Настоящее родство возникло между ними после печальной истории, когда Гирей по молодой резвости ухнул в речную полынью, потянувшись то ли за рыбиной, то ли просто неудачно оскользнувшись. Пес чуть не утонул. Молча, с угрюмой решительностью раз за разом цеплялся лапами за края проруби, хватал кромку зубами, но выкарабкаться не мог.
   Лишь чудом его не утянуло под лед. Егорка с берега увидел погибающего Гирея, подбежал, ближе к воде пополз на брюхе, изловчился, ухватил за холку и под страшный хруст ледяных обломков вытащил на снежную твердь.
   С того дня подружились. Раньше Гирей дичился, никак не мог понять, зачем появился в обители новый жилец, подозревал в нем злой умысел, первое время буквально ходил по пятам, приглядывал, не придет ли чужаку в голову какое-нибудь